Последний закат в Венеции

Последний закат в Венеции Алессандро де Луна было семьсот лет, и он устал. Его бессмертие было не даром, а изысканным проклятием, растянутым на столетия. Он помнил запах свежей краски на холстах Тициана, вкус вина в чашах дожей и шепот заговорщиков в темных каналах. Теперь он помнил лишь бесконечную череду ночей, каждая из которых была бледной копией предыдущей. Кровь, даже самая изысканная, стала для него водой, а вечность — позолоченной клеткой. Его душа, если она у него еще оставалась, истлела, как старый пергамент.

Венеция, когда-то его королевство, теперь медленно тонула. Это казалось ему идеальной метафорой. Он решил встретить свой последний рассвет на Пьяццетте, у колонн Святого Марка и Святого Теодора, глядя, как солнце поднимется над лагуной, и обратить свое тело в прах и пепел. Это был не акт отчаяния, а акт эстетического завершения. Последняя строка в длинной, утомительной поэме его существования.

Но в мире Ночного Народа, как называли себя вампиры, не было места личному выбору. Их выживание зиждилось на строжайшей Консенсвации — своде законов, главный из которых гласил: «Не открывай себя смертным». Публичное самоубийство одного из старейших сородичей было не просто скандалом. Это было объявлением войны своему виду. Это был акт высшего предательства.

Идеология их кошмара была проста: тень — их единственная защита. Их экономика страха держалась на невидимости. Валютой была анонимность, а инструментом подавления — вековая паранойя. Алессандро, ставший изгоем по собственной воле, теперь был угрозой системам, которые позволяли им править из-за кулис человеческой истории.

Первым предупреждением был визит Кармиллы. Она была из нового поколения — вампиршей-карьеристкой, одержимой политикой и властью. Она вошла в его палаццо на Гранд-канале, который пах солью, сыростью и вековой пылью, без стука.

— Алессандро, твои намерения дошли до Совета, — ее голос был холодным, как сталь. — Это безумие. Ты знаешь, что за этим последует. Охотники с камерами, ученые с иглами. Они будут изучать наш пепел. Нашу анатомию. Ты обречешь нас всех.

— Я никого не обрекаю, — ответил Алессандро, глядя в темное окно на мерцающие огни города. — Я просто ухожу. Усталость — не преступление.

— У нас нет права на усталость! — вспыхнула она. — Наша жизнь — это служение. Служение виду. Ты — живая история, Алессандро. Ты не можешь просто так позволить солнцу стереть тебя с лица земли. Это эгоизм.

— Эгоизм? — он тихо засмеялся. — После семи веков служения? Я отдал этому миру всё. Теперь я хочу отдать ему лишь свой конец.

Кармилла ушла, пообещав «последствия». Алессандро знал, что это значит. Совет отправил за ним Охотников.

Охота началась в ту же ночь. Первым был Лючио, молодой вампир, когда-то бывший его протеже. Он нашел Алессандро в заброшенной церкви Сан-Джорджо-дель-Гречи, где они когда-то обсуждали философию.

— Учитель, они приказали мне привести тебя или… уничтожить, — Лючио стоял в тени, его лицо искажала мука. — Я не хочу. Но Консенсвация…

— Консенсвация — это цепь, Лючио, — сказал Алессандро. — И я устал ее носить. Иди и сделай то, что должен. Или найди в себе силы не сделать этого.

Лючио напал. Это была стремительная, жестокая схватка в нефе церкви, среди разваливающихся фресок. Молодая ярость против старого, отточенного веками мастерства. Алессандро, движимый не желанием жить, а жаждой завершить свой путь по собственному сценарию, одержал верх. Он не убил Лючио, лишь сломал ему ногу и оставил лежать в пыли.

— Живи, — сказал он ему. — И подумай, за что ты живешь.

После этого Совет прислал более серьезных противников. Орландо, палача Совета, существо, которое давно забыло вкус чего-либо, кроме крови и послушания. Он был олицетворением системы ужаса — безликой, безжалостной, не оставляющей места сомнениям.

Преследование превратилось в жуткий балет на затопленных улицах Венеции. Алессандро, зная каждый камень, каждую потайную лоджию, ускользал от них, как тень. Он прятался в затопленных склепах, где вода была ледяной и черной, а кости предков плавали у его ног. Он бежал по крышам, с которых открывался вид на бесконечную, звездную тьму, такую же древнюю, как и он сам. Он чувствовал, как его бессмертное тело, эта тюрьма из плоти, наконец-то ожило, но не от жажды жизни, а от близости конца.

Атмосфера города сгущалась, становясь соучастницей драмы. Туман с лагуны закручивался в странные, почти разумные формы. Вода в каналах, обычно спокойная, начинала волноваться без видимой причины, и в ее всплесках Алессандро слышался шепот: «Беги, старик, беги». Даже камни, пропитанные столетиями, казалось, сочувствовали его желанию окончательного покоя.

За ночь до рассвета его нашла Кармилла. Не с Охотниками. Одна. Она стояла на мосту Риальто, ее силуэт вырисовывался на фоне тусклого света ночного города.

— Я поняла, — сказала она, и в ее голосе не было прежней жесткости. Была усталость, зеркальная его собственной. — Я смотрела на них. На Орландо, на членов Совета. Они не живут. Они просто… существуют. Как машины. Ты первый за последние века, кто захотел чего-то настоящего. Даже если это смерть.

Она протянула ему маленький, изящный кинжал из обсидиана.

— Они будут ждать тебя на Пьяццетте. Все самые сильные. Они не позволят тебе совершить этот акт. Солнце — это одно. Но публичное уничтожение одним из своих… это создаст прецедент. Другие могут последовать твоему примеру. Система не выдержит.

— А ты? — спросил Алессандро.

— Я буду наблюдать, — ответила она. — Может быть, твой последний закат станет для кого-то первым рассветом.

Ночь отступила. На востоке, над Адриатикой, небо начало светлеть, окрашиваясь в цвета персика и розы. Алессандро вышел на Пьяццетту. Воздух был чист и прохладен. На площади, в тени колонн и порталов собора, стояли они. Пятеро Охотников во главе с Орландо. Они были недвижимы, как статуи, но их глаза горели холодным огнем.

— Последний шанс, старик, — произнес Орландо. — Вернись в тень.

— Нет, — просто сказал Алессандро и сделал шаг вперед, на открытое пространство.

Первые лучи солнца коснулись шпилей базилики Святого Марка. Они были подобны лезвиям. Алессандро почувствовал жгучую боль на своей коже, еще не освещенной, но уже ощущающей приближение дня. Он закрыл глаза, представляя не огонь, а тепло. Тепло, которого он не чувствовал семьсот лет.

Охотники ринулись к нему. Это было стремительное, беззвучное движение теней. Но Алессандро был быстрее. Он не стал сражаться. Он побежал. Не от них, а навстречу солнцу.

Он бежал по набережной, его плащ развевался за ним как крылья гибнущей летучей мыши. Охотники преследовали его, но их сковывал страх перед наступающим днем. Они могли схватить его, но он был готов увлечь их за собой в очищающее пламя.

Первый луч упал на него. Это была не просто боль. Это было всепоглощающее ощущение истины. Его кожа задымилась, запах горелой плоти, древней и проклятой, заполнил воздух. Он закричал. Но не от боли, а от освобождения.

Охотники остановились на границе света и тени, не решаясь шагнуть дальше. Они могли только смотреть, как старейшина их рода, живая легенда, превращался в факел под восходящим солнцем.

Алессандро упал на колени, его тело пылало, как факел. Но прежде чем сознание оставило его, он увидел нечто. На балконах окружающих зданий, в темных арках, стояли другие вампиры. Десятки. Сотни. Они вышли из своих укрытий, чтобы стать свидетелями. Они смотрели на его агонию, и в их глазах читался не ужас, не осуждение, а… зависть. И понимание.

Его последним взглядом был вид золотого солнца, поднимающегося над куполами Венеции, и тихого, потрясенного лица ребенка-смертного, смотрящего на него из-за колонны. Ребенок не кричал. Он смотрел с благоговейным ужасом.

Финал был многозначительно-тревожным. Алессандро де Луна обратился в пепел, который утренний бриз развеял над водами лагуны. Охотники отступили, их миссия провалилась. Система устояла, но в ней появилась трещина.

Весть о его последнем закате разнеслась по всему Ночному Народу. Его не предали анафеме. О нем заговорили шепотом. Его имя стало символом. Не предательства, а выбора.

Кармилла стояла на том же месте, где прощалась с ним ночью. Она смотрела на рассеивающийся пепел и понимала, что его победа была поражением системы. Он не просто умер. Он показал им, что даже у бессмертия может быть конец. И что этот конец может быть прекрасен.

Солнце поднялось выше, заливая светом затопленный город. Охота закончилась. Но настоящая битва — битва за души тех, кто обречен на вечную ночь, — только начиналась. И в этом новом дне таился кошмар куда более страшный, чем простая смерть: кошмар надежды.

Детские политические сказки для взрослых